Rose debug info
---------------

They’re Watching
Telegram — @polikarpoff

Позднее Ctrl + ↑

Февраль

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.

© Борис Пастернак, 1912 год

2015   код

Поморы

Новый фильм Дмитрия Васюкова из цикла «Счастливые люди». Приятного просмотра.

Цвет нации

Недавно посмотрел фильм Леонида Парфёнова, к 150-летию Сергея Михайловича Прокудина-Горского и 100-летию 1913 года. Хочу поделиться двумя своими наблюдениями.

Сергей Проскудин-Горский разработал способ получения цветных изображений с помощью многослойных негативов. Этот метод позволил получить цветные фотографии с помощью стеклянных пластин, передающих оттенки, которых не в состоянии передать даже современные цифровые методы. К сожалению вся коллекция негативов и дневники с фотографиями были проданы внуками в библиотеку конгресса США.

Всего американская часть коллекции Прокудина-Горского (переданная его родственниками в Библиотеку Конгресса США) насчитывает 1902 тройных негатива и 2448 чёрно-белых отпечатков в контрольных альбомах (в совокупности — около 2600 оригинальных изображений). Работы по совмещению отсканированных тройных негативов и реставрация полученных таким путём цветных цифровых изображений продолжаются по сегодняшний день. Для каждого из негативов имеются следующие цифровые файлы: один из трех черно-белых кадров фотопластинки (размер около 10 Мбайт); фотопластинка целиком (размер около 70 Мбайт); цветное изображение грубого совмещения, без точного сведения деталей по всей площади (размер около 40 Мбайт). Для части негативов подготовлены также цветные изображения со сведенными деталями (размер файлов около 25 Мбайт). Для всех этих изображений имеются файлы уменьшенного разрешения размером 50−200 Кбайт для быстрого доступа в ознакомительных целях.
В 2000 году компания JJT по контракту с Библиотекой Конгресса США выполнила сканирование всех 1902 стеклянных негативов из коллекции Прокудина-Горского. Сканирование выполнялось в режиме Grayscale c 16-битной глубиной цвета и разрешением свыше 1000 точек на дюйм. Файлы с отсканированными изображениями имеют размер около 70 Мбайт. Все эти файлы размещены на сервере Библиотеки Конгресса и находятся в бесплатном доступе. Отсканированные изображения инвертированы (преобразованы в позитивы цифровыми методами).
При фотографировании по методу Прокудина-Горского отдельные снимки делались не одновременно, а с некоторым промежутком времени. Вследствие этого движущиеся объекты: текущая вода, движущиеся по небу облака, дым, качающиеся ветки деревьев, движения лиц и фигур людей в кадре и т. д. воспроизводились на фотографиях с искажениями, в виде смещённых разноцветных контуров. Эти искажения крайне сложно исправлять вручную.

Очень советую посмотреть на коллекцию в специальном разделе на сайте библиотеки конгресса.

Но главное не это.

Цитата из фильма:

Здесь ходишь, читаешь, как письмена ацтеков. Действительный статский советник, почетный гражданин, святой Анны первой степени ордена кавалер. Можно конечно прочитать в энциклопедии, что все это значит, но внутренний смысл этих слов утрачен. Нет той цивилизации, которая так оценивала вклад в себя, и не понятен итог жизни, если он подведен такой надписью.... Но вот были древние греки, а нынешние не от них произошли, и древние египтяне, нынешние не от них, и вот мы, нынешние русские, а мы не от этих. 100 лет, не велик вроде бы срок, а случился разрыв цивилизаций. И они для нас древняя Россия, мы не от нее...

...А вообще за 100 лет что произошло? Число памятников ополовинилось, утраты заросли... оказывается прошлое, это не когда деревья были большими, а когда деревья были маленькими... а теперь? Так лет через 20 не будет видно не только храмы, но даже огромного белого озера. А еще через 2-3 поколения, что? Кончится местное население и древний город вовсе затянет лесом.

А еще через несколько поколений что? А, пожалуй, ничего.

Ночь, когда хозяйничали выпи

Мы втроем сидели за столиком, когда кто-то опустил монету в щель автомата и началась нескончаемая, на всю ночь, пластинка. У нас не было времени подумать о чем бы то ни было. Это произошло быстрее, чем мы вспомнили бы, где же мы встретились, и быстрее, чем обрели бы способность ориентироваться в пространстве. Один из нас вытянул руку вперед, провел по стойке (мы не видели руку, мы слышали ее), наткнулся на стакан и замер, положив обе руки на твердую поверхность. Тогда мы стали искать друг друга в темноте и нашли — соединили все тридцать пальцев на поверхности стойки.
Один сказал:
— Пошли.
И мы поднялись, будто ничего не случилось. У нас все еще не было времени встревожиться.
Когда мы проходили по коридору, то слышали музыку где-то близко, прямо перед нами. Пахло печальными женщинами, они сидели и ждали. Пахло длинным пустым коридором — он тянулся перед нами, пока мы шли к дверям, чтобы выйти на улицу, но тут мы почувствовали терпкий запах женщины, что сидела у дверей. И мы сказали:
— Мы уходим.
Женщина ничего не ответила. Мы услышали скрип кресла-качалки — кресло качнулось назад, когда женщина встала. Услышали звук шагов по расшатанным половицам; потом звук ее шагов повторился — когда она возвращалась на прежнее место, после того как дверь, скрипнув, закрылась за нашими спинами.
Мы обернулись. Там, за нами, воздух загустел — приближался рассвет-невидимка, и чей-то голос сказал:
— Отойдите-ка, дайте мне пройти.
Мы попятились. А голос снова сказал:
— Они все еще торчат у дверей!
И только когда мы пошли сразу в разные стороны, и когда голос стал слышаться везде, мы сказали:
— Нам не выйти отсюда. Выпи выклевали нам глаза.
Потом мы услышали: открылось несколько дверей. Один из нас разжал руки, отошел, и мы услышали: он пробирается в темноте, покачиваясь, натыкаясь на какие-то предметы, окружавшие нас. И он сказал откуда-то из темноты:
— Должно быть, мы почти пришли. Здесь пахнет сундуками, набитыми барахлом.
Мы почувствовали: он снова взял нас за руки; мы прижались к стене, и тогда другой голос прошел мимо нас, но уже в другом направлении.
— Это, наверное, гробы, — сказал один из нас.
Тот, что был в самом углу, и чье дыхание теперь доносилось до нас, сказал:
— Это сундуки. Я с детства знаю запах сундуков, набитых одеждой.
Тогда мы двинулись туда. Пол был мягкий и гладкий, как утоптанная земля. Кто-то вытянул руку. Мы почувствовали прикосновение к чему-то продолговатому и живому, но противоположной стены уже не было.
— Это какая-то женщина, — сказали мы.
Тот, который говорил про сундуки, сказал:
— Мне кажется, она спит.
Тело изогнулось под нашими руками, вздрогнуло, мы почувствовали, как оно ускользает, но не потому, что увертывается от наших прикосновений, а потому, что как бы перестает существовать. Однако спустя мгновение, когда мы напряженно и неподвижно стояли плечом к плечу, мы услышали голос женщин.
— Кто здесь ходит?
— Это мы, — ответили мы не шелохнувшись.
Послышалось какое-то движение на постели, потом скрип и шарканье ног, пытающихся нащупать в темноте щупальца. Тут мы представили себе, что женщина села и смотрит на нас, еще не окончательно проснувшись.
— Что вы здесь делаете? — сказала она.
И мы сказали:
— Не знаем. Выпи выклевали нам глаза.
Ее голос сказал:
— Я что-то слышала об этом. В газетах писали: трое мужчин пили пиво в каком-то патио, где было пять-шесть выпей. Семь выпей. И один из мужчин стал подражать голосу выпи. Плохо то, что час был уже поздний, — сказала она. — И вот эти твари прыгнули на стол и выклевали им глаза.
Она сказала, что так было написано в газетах, но никто в это не поверил.
Мы сказали:
— Если в патио еще были люди, они должны были видеть выпей.
И женщина сказала:
— Были. На другой день в патио набилось полно народу, но хозяйка уже отнесла выпей в другое место.
Когда мы повернулись в другую сторону, женщина замолчала. Там снова была стена. Стоило нам повернуться, мы наталкивались на стену. Вокруг нас, приближаясь к нам, повсюду и всегда была стена. Кто-то из нас снова разжал руки. Мы услышали: он снова что-то ощупывает, шарит по полу и говорит:
— Не пойму, куда девались сундуки. По-моему, мы оказались где-то в другом месте.
И мы сказали:
— Иди сюда. Тут кто-то есть, рядом с нами.
Мы услышали: он приближается. Почувствовали, он подошел к нам, и снова ощутили его теплое дыхание на своих лицах.
— Вытяни руку вон туда, — сказали мы ему. — Там кто-то, кто знает нас.
Должно быть, он вытянул руку; должно быть подошел, куда мы ему указывали, потому что через минуту вернулся и сказал:
— Мне кажется, там какой-то мальчик.
И мы сказали:
— Хорошо, спроси его, знает ли он нас.
Он спросил. И мы услышали в ответ равнодушный, бесцветный голос мальчика:
— Да, я вас знаю. Вы — те трое, которым выпи выклевали глаза.
Тогда послышался голос взрослого человека. Женский голос, который, казалось, шел из-за закрытой двери:
— Ты снова разговариваешь сам с собой.
Детский голос беззаботно ответил:
— Нет. Тут снова люди, которым выпи выклевали глаза.
Скрипнула дверь, и затем вновь послышался женский голос — уже ближе, чем в первый раз.
— Отведи их домой, — сказал голос.
И мальчик сказал:
— Но я не знаю, где они живут.
И женский голос сказал:
— Не выдумывай. С той ночи, как выпи выклевали им глаза, все знают, где они живут.
И потом она заговорила другим тоном, как если бы обращалась к нам:
— Все дело в том, что никто не хочет в это поверить; говорят, это очередная «утка» — чтобы раскупали газету. Никто не видел выпей.
И каждый из нас сказал:
— Но даже если я выйду на улицу с остальными слепцами, никто не поверит мне.
Мы стояли не шевелясь, не двигались, прислонившись к стене, слушая женщину. Она сказала:
— Но если с вами вместе выйдет мальчик — это другое дело. Разве не поверят словам ребенка?!
Детский голос перебил:
— Если я выйду на улицу вместе с ними и скажу: вот те самые люди, которым выпи выклевали глаза, — мальчишки забросают меня камнями. В городе говорят, что такого не бывает.
Наступила тишина. Затем дверь закрылась, и мальчик снова заговорил:
— И потом, я сейчас занят — читаю «Терри и пираты».
Кто-то сказал нам на ухо:
— Я уговорю его.
И пошел туда, откуда слышался голос ребенка.
— Прекрасно, — сказал этот кто-то. — Так расскажи нам хотя бы, что произошло с Терри на этой неделе.
Нам показалось, что он пытается завоевать доверие мальчика. Но тот ответил:
— Мне это не интересно. Мне нравится только рассматривать картинки.
— Терри оставили в лабиринте, — сказали мы.
И мальчик сказал:
— Это было в пятницу. А сегодня воскресенье, и мне интересно только рассматривать картинки. — Он сказал это бесстрастно, равнодушно, отчужденно.
Когда тот, другой, вернулся, мы сказали:
— Вот уже три дня, как мы потерялись, и с тех пор мы так и не отдыхали.
И тот сказал:
— Хорошо. Давайте немного отдохнем, только не будем разнимать рук.
Мы сели. Нежаркое невидимое солнце стало пригревать нам плечи. Но даже солнце оставило нас равнодушными. Мы где-то сидели, потеряв представление о расстоянии, времени, направлении. Мимо нас прошло несколько голосов.
— Выпи выклевали нам глаза, — сказали мы.
И чей-то голос сказал:
— Эти люди приняли всерьез то, что было напечатано в газетах.
Голоса исчезли. Мы продолжали сидеть плечо к плечу, надеясь узнать по голосам и запахам идущих мимо нас знакомых. Солнце уже напекло нам головы. И тогда кто-то сказал:
— Пойдете снова к стене.
И остальные, продолжая сидеть, подняв голову к невидимому сиянию, ответили:
— Нет, еще рано. Подождем, когда солнце станет бить нам прямо в лицо.

© Габриэль Гарсия Маркес, 1953 год

Лучшие стихотворения — 3

Пора снимать янтарь,
Пора менять словарь,
Пора снимать фонарь
Наддверный...

© Марина Цветаева, 1941 год

Ранее Ctrl + ↓